Пер Бесев. Шахматы души
Jan. 26th, 2009 03:46 pm![[personal profile]](https://www.dreamwidth.org/img/silk/identity/user.png){kind=small}
vattukvinnan*
Все началось как игра ума. Я задумался над созданием такой игры, где чувства, а не логика двигали бы фигуры. Нечто вроде шахмат души. Наверное, про шахматы я подумал потому, что изначально представлял себе 64 клетки и 32 фигуры, как в шахматах. Вскоре мне стало ясно, что невозможно ограничить чувственную жизнь правилами жизни интеллектуальной. Поэтому клетки превратились в круги, которые пересекались друг с другом или покрывали другие круги. Круг-основа занимал все поле доски, все прочие круги входили в этот – самый большой – круг. Придумывая фигуры, я исходил из того, что существуют некие основные чувства, которые, при условии правильной расстановки, могут сыграть все прочие человеческие переживания. Чувства, из которых я исходил, суть: радость, печаль, страх, мужество, любовь, ненависть, боль, наслаждение и равнодушие. Таким образом, мне понадобилось не шесть фигур, а девять. Я изготовил фигуры, простые для понимания: сердечко означало любовь, пика – ревность, улыбающаяся рожица – радость, слеза – печаль и так далее. Я принялся вырезать фигуры, едва представляя себе, как играть в эту игру. Наконец я придумал ходы – традиционные пары противоположностей: любовь-ненависть, радость-печаль и так далее. С этой мыслью, крепко засевшей у меня в голове, я принялся за разработку правил. Оказалось, что играть в подобную игру – пустая трата времени; я разыгрывал голливудский фильм, хотя собирался изобразить Вендерса или Альмодовара. Мог написать шутовской роман, хотя собирался написать Гессе или Достоевского. Однажды утром я проснулся и понял свою ошибку. Пары противоположностей были составлены неправильно. Противоположность любого чувства – равнодушие. И вот осталось восемь фигур для главных чувств и столько же противостоящих им фигур – фигур для равнодушия. Теперь игра пошла совершенно по-новому. Как и в шахматах, у обоих игроков было теперь по 16 фигур, которыми можно ходить, а благодаря системе кругов изобразить все чувства. Чтобы выиграть, надо заменить все чувства противника равнодушием, одновременно распространяя свои собственные чувства до спектра, который включит в себя все человеческие переживания разом. Не так уж много стратегических способностей требуется для этого, однако требуются огромные запасы эмпатии и способности чувствовать.
Поначалу я играл сам с собой. Я заметил, что то, что я разыгрывал, не было ни фильмом, ни романом; это была сама жизнь, обретающая форму на игровой доске, течение жизни или по крайней мере бóльшая ее часть. Я разыгрывал драмы ревности, рассказывал об убийстве и мести, одиночестве в одиночку и одиночестве вдвоем – и каждое из этих чувств я ощущал. Все можно было изобразить, просто переставляя фигуры на доске. Мои мысли все чаще крутились вокруг игры; может быть играя я находил удовлетворение; может быть, дело было только в том, что меня чрезвычайно будоражила и впечатляла игра, которую я создал. Так продолжалось какое-то время, однако очень скоро я понял, что должен разделить свое таинственное творение с кем-нибудь. Я хотел играть в полном смысле этого слова. Найти человека, который смог бы разделить мою страсть к игре, оказалось, между тем, нелегко. Мои самые близкие друзья стали казаться мне все более поверхностными, а мой брат был не в состоянии сконцентрироваться на одном деле хоть сколько-нибудь долго. Я служил в одной конторе, и вот туда как раз приняли нового человека – писать статьи и все такое. Я не много о нем знал; его звали Джон, он был невысоким и худым, с тонкими усиками, но мы успели несколько раз поговорить о хорошей литературе, что было чрезвычайно полезно. Я по какой-то причине решил, что он подходящий соперник. Пригласить незнакомого человека домой на кофе нелегко, но случайно получилось так, что в тот же день, как я решил позвать его сыграть партию, мы заговорили о какой-то книге, и мое приглашение выглядело совершенно естественным.
Мы пили кофе, черный, крепкий, и говорили в основном о литературе. Потом я потихоньку перевел беседу на игру. Рассказав о ней, я достал доску и фигуры, вырезанные мною из дерева. Джон легко понял правила и после того, как я показал ему несколько ходов, он сам стал пытаться передвигать фигуры по доске. Когда он в тот вечер уходил, я знал, что он вернется, что мне благодаря моей игре удалось пробудить в нем потребность, о существовании которой у себя он и не догадывался. На следующий день на работе он спросил, можно ли ему прийти сыграть еще партию. После работы мы вместе пошли ко мне домой и, наскоро перекусив, стали разыгрывать совместно выдуманную жизнь. После этого мы играли каждый вечер. Мы разыгрывали драмы Эдипа, жизнь скучающих домохозяек и открытия первопроходцев. Мы играли свои собственные жизни; иногда мы заходили так далеко, что играли, как мы играем, - некая форма метаигры. По мере того, как наши партии становились все изощреннее, крепла и наша дружба. В конторе мы стали неразлучны, свободное время проводили вместе, даже если не были заняты игрой. Мы всё еще не сыграли ни одной партии друг против друга, что было поначалу моей целью, когда я приглашал Джона играть. Понемногу мы начали планировать такую партию и назначили число, когда она должна была быть разыграна. Нам пришлось взять несколько отгулов – мы понимали, что такая партия займет много времени. Не желая прерываться ни на что, кроме сна, мы купили еду, выпивку и табак в необходимом нам количестве. Когда дата начала приближаться, мы прекратили играть. Иногда мы встречались и пили кофе или перекусывали вместе. Думаю, что могу сказать за нас обоих, говоря, что мы были неслыханно взбудоражены и с нетерпением ожидали предстоящую партию.
День, назначенный для игры, настал, и рано утром мы встретились. Мы сели за стол в гостиной, закурили и немного поговорили. Я вынул доску и расставил фигуры. Мы бросили монетку, чтобы определить, кому начинать. Я выиграл. Я начал весьма нестандартным ходом – ходом равнодушия. Джон ответил довольно странным, очень чувственным способом, двинув против равнодушия ненависть. Я был поражен; налил себе виски и закурил сигарету. Показал, что боюсь. Мы уже без остатка погрузились в игру. Внешний мир перестал существовать. Мы находились на доске, мы стали фигурами. Когда мы спали – мы спали в креслах, когда ели – ели за игровым столом. Мы курили и пили виски, но наши чувства не притуплялись. На доске и в наших душах шла война чувств; в какой-то момент я понимал, что выигрываю, а в следующий было ясно, что победа в руках у Джона. Мы бились, мы сражались за свои чувства, не зная, даже не подозревая, какие последствия для каждого из нас будет иметь эта партия.
Три дня продолжалась борьба. Она принимала совершенно новые обороты, и те ходы, которые мы пробовали раньше, оказались вытеснены новыми, более открытыми и изощренными решениями. Когда приблизился конец, доска была открытой и звала к себе. Фигуры вернулись на исходные позиции. Была очередь Джона; и одним-единственным гениальным ходом он победил меня. Моим единственным чувством перед проигрышем было равнодушие, как того и требовали правила. Чувствами Джона были все захваченные чувства, все вместе и одновременно. Я поднялся из-за стола и снова стал самим собой, приняв душ, в котором давно нуждался. Вернувшись в гостиную, я увидел неприятную картину. Джон умер. Умер не в буквальном смысле – он моргал и дышал, - но что-то в нем умерло. Пока он шел к победе, все его чувства погибли и сменились бесчувственностью, равнодушием. Я был побежден, но вернул себе способность ощущать все. Джон выиграл партию – но проиграл собственные чувства. Выиграв, он проиграл игру.
(пер. со шв. vattukvinnan)
Все началось как игра ума. Я задумался над созданием такой игры, где чувства, а не логика двигали бы фигуры. Нечто вроде шахмат души. Наверное, про шахматы я подумал потому, что изначально представлял себе 64 клетки и 32 фигуры, как в шахматах. Вскоре мне стало ясно, что невозможно ограничить чувственную жизнь правилами жизни интеллектуальной. Поэтому клетки превратились в круги, которые пересекались друг с другом или покрывали другие круги. Круг-основа занимал все поле доски, все прочие круги входили в этот – самый большой – круг. Придумывая фигуры, я исходил из того, что существуют некие основные чувства, которые, при условии правильной расстановки, могут сыграть все прочие человеческие переживания. Чувства, из которых я исходил, суть: радость, печаль, страх, мужество, любовь, ненависть, боль, наслаждение и равнодушие. Таким образом, мне понадобилось не шесть фигур, а девять. Я изготовил фигуры, простые для понимания: сердечко означало любовь, пика – ревность, улыбающаяся рожица – радость, слеза – печаль и так далее. Я принялся вырезать фигуры, едва представляя себе, как играть в эту игру. Наконец я придумал ходы – традиционные пары противоположностей: любовь-ненависть, радость-печаль и так далее. С этой мыслью, крепко засевшей у меня в голове, я принялся за разработку правил. Оказалось, что играть в подобную игру – пустая трата времени; я разыгрывал голливудский фильм, хотя собирался изобразить Вендерса или Альмодовара. Мог написать шутовской роман, хотя собирался написать Гессе или Достоевского. Однажды утром я проснулся и понял свою ошибку. Пары противоположностей были составлены неправильно. Противоположность любого чувства – равнодушие. И вот осталось восемь фигур для главных чувств и столько же противостоящих им фигур – фигур для равнодушия. Теперь игра пошла совершенно по-новому. Как и в шахматах, у обоих игроков было теперь по 16 фигур, которыми можно ходить, а благодаря системе кругов изобразить все чувства. Чтобы выиграть, надо заменить все чувства противника равнодушием, одновременно распространяя свои собственные чувства до спектра, который включит в себя все человеческие переживания разом. Не так уж много стратегических способностей требуется для этого, однако требуются огромные запасы эмпатии и способности чувствовать.
Поначалу я играл сам с собой. Я заметил, что то, что я разыгрывал, не было ни фильмом, ни романом; это была сама жизнь, обретающая форму на игровой доске, течение жизни или по крайней мере бóльшая ее часть. Я разыгрывал драмы ревности, рассказывал об убийстве и мести, одиночестве в одиночку и одиночестве вдвоем – и каждое из этих чувств я ощущал. Все можно было изобразить, просто переставляя фигуры на доске. Мои мысли все чаще крутились вокруг игры; может быть играя я находил удовлетворение; может быть, дело было только в том, что меня чрезвычайно будоражила и впечатляла игра, которую я создал. Так продолжалось какое-то время, однако очень скоро я понял, что должен разделить свое таинственное творение с кем-нибудь. Я хотел играть в полном смысле этого слова. Найти человека, который смог бы разделить мою страсть к игре, оказалось, между тем, нелегко. Мои самые близкие друзья стали казаться мне все более поверхностными, а мой брат был не в состоянии сконцентрироваться на одном деле хоть сколько-нибудь долго. Я служил в одной конторе, и вот туда как раз приняли нового человека – писать статьи и все такое. Я не много о нем знал; его звали Джон, он был невысоким и худым, с тонкими усиками, но мы успели несколько раз поговорить о хорошей литературе, что было чрезвычайно полезно. Я по какой-то причине решил, что он подходящий соперник. Пригласить незнакомого человека домой на кофе нелегко, но случайно получилось так, что в тот же день, как я решил позвать его сыграть партию, мы заговорили о какой-то книге, и мое приглашение выглядело совершенно естественным.
Мы пили кофе, черный, крепкий, и говорили в основном о литературе. Потом я потихоньку перевел беседу на игру. Рассказав о ней, я достал доску и фигуры, вырезанные мною из дерева. Джон легко понял правила и после того, как я показал ему несколько ходов, он сам стал пытаться передвигать фигуры по доске. Когда он в тот вечер уходил, я знал, что он вернется, что мне благодаря моей игре удалось пробудить в нем потребность, о существовании которой у себя он и не догадывался. На следующий день на работе он спросил, можно ли ему прийти сыграть еще партию. После работы мы вместе пошли ко мне домой и, наскоро перекусив, стали разыгрывать совместно выдуманную жизнь. После этого мы играли каждый вечер. Мы разыгрывали драмы Эдипа, жизнь скучающих домохозяек и открытия первопроходцев. Мы играли свои собственные жизни; иногда мы заходили так далеко, что играли, как мы играем, - некая форма метаигры. По мере того, как наши партии становились все изощреннее, крепла и наша дружба. В конторе мы стали неразлучны, свободное время проводили вместе, даже если не были заняты игрой. Мы всё еще не сыграли ни одной партии друг против друга, что было поначалу моей целью, когда я приглашал Джона играть. Понемногу мы начали планировать такую партию и назначили число, когда она должна была быть разыграна. Нам пришлось взять несколько отгулов – мы понимали, что такая партия займет много времени. Не желая прерываться ни на что, кроме сна, мы купили еду, выпивку и табак в необходимом нам количестве. Когда дата начала приближаться, мы прекратили играть. Иногда мы встречались и пили кофе или перекусывали вместе. Думаю, что могу сказать за нас обоих, говоря, что мы были неслыханно взбудоражены и с нетерпением ожидали предстоящую партию.
День, назначенный для игры, настал, и рано утром мы встретились. Мы сели за стол в гостиной, закурили и немного поговорили. Я вынул доску и расставил фигуры. Мы бросили монетку, чтобы определить, кому начинать. Я выиграл. Я начал весьма нестандартным ходом – ходом равнодушия. Джон ответил довольно странным, очень чувственным способом, двинув против равнодушия ненависть. Я был поражен; налил себе виски и закурил сигарету. Показал, что боюсь. Мы уже без остатка погрузились в игру. Внешний мир перестал существовать. Мы находились на доске, мы стали фигурами. Когда мы спали – мы спали в креслах, когда ели – ели за игровым столом. Мы курили и пили виски, но наши чувства не притуплялись. На доске и в наших душах шла война чувств; в какой-то момент я понимал, что выигрываю, а в следующий было ясно, что победа в руках у Джона. Мы бились, мы сражались за свои чувства, не зная, даже не подозревая, какие последствия для каждого из нас будет иметь эта партия.
Три дня продолжалась борьба. Она принимала совершенно новые обороты, и те ходы, которые мы пробовали раньше, оказались вытеснены новыми, более открытыми и изощренными решениями. Когда приблизился конец, доска была открытой и звала к себе. Фигуры вернулись на исходные позиции. Была очередь Джона; и одним-единственным гениальным ходом он победил меня. Моим единственным чувством перед проигрышем было равнодушие, как того и требовали правила. Чувствами Джона были все захваченные чувства, все вместе и одновременно. Я поднялся из-за стола и снова стал самим собой, приняв душ, в котором давно нуждался. Вернувшись в гостиную, я увидел неприятную картину. Джон умер. Умер не в буквальном смысле – он моргал и дышал, - но что-то в нем умерло. Пока он шел к победе, все его чувства погибли и сменились бесчувственностью, равнодушием. Я был побежден, но вернул себе способность ощущать все. Джон выиграл партию – но проиграл собственные чувства. Выиграв, он проиграл игру.
(пер. со шв. vattukvinnan)
