vattukvinnan

Снова настала очередь дознавательницы. Она взяла в руки несколько лежавших на столе документов, словно что-то искала.

– Долго еще? – спросил секретарь и раздраженно глянул на запястье, хотя часов там больше не было.

– Зависит только от вас, – ответила дознавательница, не глядя на него.

– Я бы хотел кофе. – Он сам услышал, что голос у него, как у плаксивого ребенка. Дознавательница притворилась, что не расслышала. Вместо этого она зашла с другого конца.

– Когда именно вы приняли решение ввести в игру двух кандидатов? И Генри Фалля, и Анну Франсис?

Секретарь сглотнул. Во рту пересохло. Ему действительно очень, очень хотелось кофе.

– У меня все время было чувство, что операция слишком масштабна и рискованна, чтобы ставить только на одного кандидата.

– У всех было такое чувство?

– В каком смысле?

– Все ли были согласны, чтобы на остров отправились два кандидата?

Секретарь попытался угадать истинный смысл вопроса, но безуспешно.

– Что именно вы хотите сказать? – спросил он. Дознавательница, прежде, чем заговорить, подтолкнула лежавшие перед ней бумаги, так, что они образовали безупречный прямоугольник.

–Хорошо, тогда я сформулирую вопрос по-другому: знал ли Председатель, что вы поместили на острове двух предполагаемых кандидатов? И Анну Франсис, и Генри Фалля?

Секретарь ощутил, как в кабинете стало душно, словно перед грозой.

– Смешной вопрос, – заметил он. – Не понимаю, на что вы намекаете.

Дознавательница смотрела на него. Она больше не улыбалась.

– Будьте любезны, ответьте на вопрос, – сказал дознаватель, словно чтобы напомнить, что он тоже здесь.

– Разумеется, я проинформировал Председателя. Зачем мне принимать такие решения в одночку?

–Председатель, – медленно произнесла дознавательница, – утверждает, что понятия не имел, что на острове есть еще один кандидат. Он думал, что Генри Фалль – один из тех, кто будет проверять Анну Франсис.

– Что?! – Секретарь не верил своим ушам.

Дознавательница заговорила снова, словно он действительно не расслышал.

– Председатель говорит, что он не знал…

Секретарь встал. Он дрожал всем телом.

– Что, мать вашу, происходит? Вы о чем? Остановите чертов диктофон!

Не говоря ни слова, с довольной миной человека, нанесшего удачный удар, дознавательница потянулась к диктофону и нажала кнопку.

Вскоре она снова нагнулась и нажала кнопку записи.

– Допрос возобновлен. Итак, мы возвращаемся к вопросу о том, проинформировали ли вы Председателя о том, что отправите на остров еще одного кандидата.

Теперь секретарь заговорил быстро, прерывающимся голосом.

– Я неправильно понял вопрос. Ответ – нет, решение поместить на остров еще одного кандидата принимал я единолично. Я полагал, что в мои полномочия входит принимать подобные решения, не информируя Председателя.

– Кто-нибудь кроме вас знал, кто второй кандидат? – Теперь вопросы задавала только дознавательница.

– Никто, кроме моих подчиненных Их очень немного.

Она протянула руку, и дознаватель передал ей папку. Дознавательница не спускала глаз с секретаря. Зрачки у нее были большие, черные. Она жаждет крови, подумал он. Дознавательница объявила:

– Существует документ, в котором вы подтверждаете, что второй кандидат есть, и называете имя этого кандидата. Если это официальное решение, то как вышло, что вы не проинформировали Председателя? Разве не логично было бы утвердить настолько важное решение наверху?

– Как я уже сказал, я неправильно понял ваш вопрос. Я думал, вы имеете в виду, что я должен был проинформировать Председателя. Разумеется, я был должен проинформировать его. Но не проинформировал.

– Сам Генри Фалль знал об этом? Что он кандидат?

– Нет, – сказал секретарь. – Ни Анна Франсис, ни Генри Фалль не знали, что они проходят проверку на соответствие должности в группе RAN. Но Генри знал, что Анна – кандидат. Он знал, что она не умерла в первую ночь, что она жива.

– А в чем состояла суть плана отправать на Исолу двух кандидатов?

– Ну, просто посмотреть, кто из них больше подходит, кто лучше справится с ситуацией.

– И как бы определяли, кто лучше?

– Это установили бы позже.

Дознавательница снова подняла свои проклятые брови. Как секретарю хотелось запустить в них увесистым камнем.

– И как бы это установили позже? – спросила она.

–Как обычно… Мы рассмотели бы ситуацию в целом, выслушали бы отчеты участников. Так сказать, заглянули бы в конец задачника. Ничего сенсационного. Стандартная процедура. – Секретарь пытался выдерживать тот же легкий тон, что и у дознавательницы, но слышал, что его голос звучит тревожно пронзительно.

– И все?

– Да, разумеется. У вас другая информация? – спросил он, не успев сдержаться.

– Значит, вы не говорили следующего, цитирую: «Посмотрим, кто из них вернется с острова живым»?

У секретаря по спине заструился холодный пот. Он видел, к чему все идет. Он сделает меня козлом отпущения, подумал он, теперь-то уж точно эта сволочь Председатель принесет меня в жертву. Ему вспомнилось, о чем они с Председателем говорили до начала допросов. «Будет лучше, если ты примешь удар на себя – естественно, только для вида, в итоге тебя, разумеется, обелят, я целиком и полностью на твоей стороне». Разве это не казалось ему слегка странным уже тогда? Разве Председатель не исбегал смотреть секретарю в глаза? Секретарь понял, каким дураком был. Каким доверчивым. Теперь он остался один.

– Кто утверждает, что я это говорил?

– Отвечайте на вопрос. Вы это говорили?

– Я не помню.

– Не помните?

– Не помню. Мы много чего говорим. Я мог пошутить. Не всем понятно мое чувство юмора.

Дознавательница скорчила гримаску. Она посмотрела в свои бумаги и еще что-то записала.

– Чьей идеей было, чтобы на острове оказалось оружие? – внезапно вмешался дознаватель.

– Не помню, –быстро ответил скретарь.

– Вы говорили Генри Фаллю, чтобы он взял с собой оружие?

– Не помню.

Дознаватель выпрямился.

– Господин секретарь, – внушительно произнес он. – Должен напомнить вам о серьезности ситуации. Один из кандидатов, выбранных вами для оценки их поведения в экстремальных обстоятельствах, высоко ценимый офицер разведки Генри Фалль, лежит сейчас в морге. Другой кандидат помещен в закрытое отделение после попытки самоубийства. Результат этой «проверки на соответствие», как вы это называете, не может быть описан иначе, как полная катастрофа, и в человеческом, и стратегическом смысле. Кто-то должен взял на себя ответственность за произошедшее. Вы понимаете, что я говорю? Ссылаться на потерю памяти в этом случае никак не годится.

– Мне в высшей степени жаль, но я действительно не помню ни одного слова и ни одного действия.

Дознавательница подняла глаза. Она положила бумаги на стол и подалась к секретарю.

– А если я спрошу вот так, – медленно зговорила она. – Входило ли в ваши планы, что лишь один из них покинет остров живым? Что проверка заключалась именно в этом?

Секретарь тоже подался вперед. Теперь между их лицами было всего сантиметров десять. Секретарь тихо произнес:

– Можете спрашивать, сколько хотите. У меня один ответ: единственное, что я сделал – это пытался защитить Союз от врагов. Можете ли вы сказать то же самое о себе?

Дознавательница продолжала смотреть на него, не отрываясь. Она открыла рот, словно желая что-то сказать, и снова закрыла.

– Вас тоже обманули, – шептал секретарь дознавательнице. – Неужели не понимаете? Он обманул нас всех.

– Господин секретарь, – начал дознаватель, – я должен напомнить вам, что…

Секретарь вдруг откинулся назад и скрестил руки. Тюремная роба на груди пошла складками.

– Я не буду больше отвечать на вопросы. Отведите меня обратно в камеру.

Дознавательница потянулась к диктофону, нагнулась и произнесла:

– Допрос окончен.

Полицейским легко говорить, но, скажем прямо, когда пистолет направлен непосредственно на тебя, трудно НЕ воспринимать это, как довольно-таки личное дело, в этом Бритт-Мари решительно уверена.

- Открывай, мать твою, гребаную кассу! – шипит грабитель.
Потом, задним числом, она вспомнит, что он говорил, словно она механизм, а не человек. Кто-то пытается подкатиться к кассе, но Бритт-Мари стоит у нее на пути, она словно вмерзла в пол.

А получилось все это вот как:

Бритт-Мари думает: что он сейчас делает? Хорошо ли он себя чувствует, есть ли у него чистые рубашки? Принимает ли лекарства? Может, ищет что-нибудь в кухонных ящиках и зовет ее – а потом вспоминает, что ее больше нет в той квартире. Она думает, не с ней ли он – с той, которая молодая, красивая и любит пиццу. Бритт-Мари думает, что он сказал бы, если бы узнал, что она сидит в комнате ожидания в тюрьме, полной гангстеров. Встревожился бы он? Стал бы он шутить на ее счет? Стал бы он касаться ее, шептать «все будет хорошо», как шептал в те дни, когда она только-только похоронила маму?

Они тогда были совсем другими. Бритт-Мари не знает, кто изменился первым – она или Кент. И насколько она виновата в этом. Она чувствует, что готова сказать «все это только моя вина», лишь бы ей вернули ее обычную жизнь.
***

«Другая женщина» - так это называется, но Бритт-Мари всегда трудно было рассматривать другую женщину Кента как таковую. Может быть потому, что она сама знала, что значит быть той самой женщиной. Конечно, к моменту возвращения домой Кент уже развелся, в тот день целую жизнь назад, когда Бритт-Мари похоронила мать, но его детям никогда так не казалось. Детям никогда так не кажется. Для Давида и Перниллы Бритт-Мари всегда была другой женщиной, независимо от того, сколько сказок она прочитала и сколько обедов приготовила, а в каком-то смысле она осталась другой женщиной и для Кента. Может быть, поэтому она никогда не рассматривала другую женщину как другую женщину, независимо от того, сколько рубашек она выстирала, - сама она никогда не чувствовала себя по-настоящему первой женщиной.

Она сидит на балконе и смотрит, как утро вползает в Борг, как всегда в январе – с дневным светом, но солнце, кажется, не встанет. В руках Бритт-Мари все еще держит рисунок Свена. Свен определенно не особенно хороший рисовальщик, и будь она настроена более критически, она бы, может быть, разволновалась по поводу размытых контуров и неверных силуэтов: неужели он так видит ее? Но он видит ее в любом случае. Тут уж ничего не поделать.

Бритт-Мари берет телефон и звонит девочке из Службы по трудоустройству. Ей отвечает радостный голос девочки, и Бритт-Мари понимает, что это, видимо, автоответчик. Сначала она хочет положить трубку, потому что не считает уместным оставлять сообщение на автоответчике, если звонишь не из больницы или не продаешь наркотики на улице. Но по той или иной причине она этого не делает; после сигнала она сидит в молчании, а потом декларирует:

- Это Бритт-Мари. Вчера один мальчик из футбольной команды попал туда, куда целился. Мне показалось, что вам, возможно, было бы интересно узнать об этом.

Чувствуя себя дурой, Бритт-Мари кладет трубку. Разумеется. девочку это не интересует. Кент посмеялся бы над ней, будь он здесь.

- Разувайтесь, а то Сами будет ворчать, он только что помыл пол!

- Ничего я не буду ворчать! – ворчливо доносится из кухни.

- Он всегда ворчит, когда у нас день уборки, - объясняет Омар Бритт-Мари.

- Я бы, может, не ворчал, если бы У НАС был гребаный день уборки, но в этом доме только У МЕНЯ бывает гребаный день уборки. КАЖДЫЙ день! – рычит Сами из кухни.

Омар многозначительно смотрит на Бритт-Мари.

- Вот видите. Ворчит.

Вега появляется в дверном проеме. Она сгибается и машет воображаемой бутылкой, изображая Кого-то.

Шесть часов утра; Бритт-Мари полна энтузиазма. Это для нее новое переживание. Однако душевное состояние Кого-то можно описать скорее как похмельно-раздраженное. Бритт-Мари разбудила ее, постучавшись в дверь пиццерии в шесть утра и с энтузиазмом спросив, есть ли у нее дрель. Кто-то открыла, похмельная и немного раздраженная, и проинформировала Бритт-Мари, что пиццерия, включая прочие находящиеся в этом помещении продовольственные точки, в это время суток закрыта. Тогда Бритт-Мари, со всей возможной благожелательностью, поинтересовалась, почему в таком случае Кто-то находится в пиццерии, так как Бритт-Мари вовсе не кажется, что проживать в пиццерии гигиенично. Кто-то объяснила, как могла, с закрытыми глазами и чем-то на кофте – не то едой, которая не добралась до рта, не то едой, которая ушла обратной дорогой – что она «чересчур нагрузилась» вчера после матча, чтобы добираться домой. Бритт-Мари одобрительно кивнула и сказала, что по ее мнению, это разумное решение, потому что садиться за руль в состоянии опьянения нельзя. Говоря это, она даже не смотрела на инвалидную коляску, ни в коем случае, ведь у Бритт-Мари нет предрассудков.

Кто-то, ворча, попыталась закрыть дверь. Но Бритт-Мари, как уже сказано, была полна энтузиазма, а когда Бритт-Мари полна энтузиазма, остановить ее нелегко. Частично прилив этого энтузиазма случился благодаря балкону, но по большей части благодаря тому, что Бритт-Мари теперь было куда поставить балконные ящики. Это все изменило. Бритт-Мари почувствовала себя способной выйти в мир. Или по крайней мере – в Борг.
Но в шесть утра Кто-то, кажется, не готова была ответить на энтузиазм Бритт-Мари в полной мере, так что Бритт-Мари спросила, нет ли у нее случайно дрели. Дрель у Кого-то нашлась. Кто-то принесла дрель. Бритт-Мари взяла ее обеими руками, случайно нажала какую-то кнопку и вследствие этого случайно немножко просверлила Кому-то руку. Кто-то отобрала у нее дрель и пожелала узнать, что Бритт-Мари собирается делать с инструментом. Бритт-Мари с энтузиазмом проинформировала ее, что намерена повесить картину.

Еще она ставит перед ребятами по стакану. Один из мальчиков – Бритт-Мари, разумеется, ни за что не сказала бы, что у него «лишний вес», но который выглядит так, словно выпил немало сладкой газировки – радостно сообщает, что «лучше попьет из банки».

- Ни в коем случае. Здесь пьют из стаканов, - бескомпромиссно отрезает Бритт-Мари.

- Почему это? – спрашивает мальчик.

- Потому что мы не животные, - информирует его Бритт-Мари.

Мальчик смотрит на банку, надолго задумывается, а потом спрашивает:
- А какое еще животное, кроме человека, может пить газировку из банки?

Через четыре года здесь будет город-сад.